Что делать?
17 ноября 2018 г.
До последнего патрона
16 ОКТЯБРЯ 2017, ГЕНРИ ХЕЙЛИ

После распада Советского Союза большинство образовавшихся стран прошли через периоды либерализации, иногда совсем недолгой, и периоды монополизации власти. Надежды на обретение свободы, которых было много и в 1990-е годы, и в период цветных революций 2004–2005 годов, в большинстве своем не оправдались. Профессор Генри Хейл из Университета Джорджа Вашингтона считает, что режимы, образовавшиеся на руинах СССР, трудно поместить на идеалистическую ось свободы и несвободы. Определяющим свойством всех этих систем является всепроникающая коррупция (патрональные отношения), а не степень политического участия. Важный вопрос состоит в том, насколько монополизирована коррупция, а не власть. Об этом последняя книга Хейла  «Патрональная политика: динамика режимов Евразии в сравнительной перспективе» (2014).

Cтраны вроде России, а точнее, подавляющее большинство стран во всем мире, объединяет одно важное свойство. Они функционируют благодаря личным отношениям между людьми, а не деперсонализированным институтам. В этих странах люди не могут коллективно организовываться, если они не знают друг друга. Представьте, что кто-то решил основать благотворительную организацию и собирает на нее деньги. Скорее всего, никто не решится дать ему денег вслепую, потому что заподозрит, что они будут растрачены. Единственным залогом доверия в таком деле становится личное знакомство.

Так, собственно, и начинались все государства. Они были очень маленькими, все всех знали, и вопросы решались лично. Можно было работать, полагаясь на связи. Конечно, те, кто контролировал «узкие места снабжения», получили при этом непропорциональное преимущество. Так появляются правительства, так работает политика в своем естественном состоянии. Экономика, кстати говоря, тоже.

Очевидно, что такая система порождает ожидания, и в какой-то момент человек уже не может им сопротивляться. Представьте, что вы работаете в парламенте и ваши родственники и друзья просят вас по старой дружбе внести какой-нибудь закон. Вы не можете им отказать, потому что все от вас этого ждут и в противном случае вы рискуете прослыть человеком, которому нет дела до старых друзей и родственников. Когда вам понадобится какая-нибудь помощь, вам ее не окажут, и вы будете неэффективным законодателем. Отдельному человеку нет никакого смысла менять свое поведение — что-то может поменяться только в том случае, если поведение изменят все сразу.

Это трудный вопрос, по-настоящему трудный вопрос — готов ли ты участвовать в коррупции, чтобы сделать что-нибудь хорошее. Например, дать взятку, чтобы иметь возможность построить больницу. Готов ли ты обещать откат поставщику или подмаслить губернатора региона, чтобы сделать свое дело. И если у тебя нет выбора, то возможно, по меньшей мере, защищать позицию, что ты поступаешь морально: не испачкав рук, ничего не сделаешь. Проблема в том, что это становится самосбывающимся пророчеством: в результате взяток становится больше, а чиновники с большей охотой их вымогают. Простой морали тут нет. Мафия — естественное явление.

Эти отношения очень долговечны, и из них трудно вырваться. Даже в США отлично видно, что мы не вполне свободны от старой системы отношений. Связи значат очень много, хотя, вероятно, меньше, чем в Москве. Но если вы посмотрите на США столетней давности, то вы увидите то же, что сейчас можно найти в России, — политические машины. На вопрос, удалось ли в России построить американскую демократию, можно ответить утвердительно: удалось, вот только не нынешний ее образец.

* * *

После падения коммунизма мы могли наблюдать довольно чистый эксперимент. Несколько десятков стран одновременно стартовали с одинаковых — или похожих — условий и прошли разные траектории. За пределами Прибалтики ни одну из этих стран нельзя назвать однозначным успехом, они в целом, возможно, свободнее, чем СССР, но менее свободны, чем в 1990-е годы. После падения коммунизма на демократизацию этих стран возлагались большие надежды, она считалась практически безальтернативным сценарием — но почти нигде не произошла. Украина, ставшая «полностью свободной» страной по версииFreedom Houseв 2005–2010 годах, потом опять откатилась, а затем снова стала свободнее. Никто не мог предсказать, что так выйдет.

Это связано с тем, что в политической науке большая часть исследований, особенно в Западной Европе, исходила из того, что демократия — норма. Следовательно, надо изучать причины, по которым правительства так часто от нее отказываются, а не причины, по которым они вынуждены с ней мириться. В некотором смысле политический идеал заслонил собой естественный ход вещей. Интересно понять, почему та или иная страна не смогла построить демократию, но это не помогает понять, как она функционирует, как управляется и как устроены взаимоотношения между людьми. Потому что простая модель описания — «диктатор, который единолично навязывает всем свою волю» — практически никогда не описывает реальное положение вещей.

Мой тезис в том, что привычные слова не подходят для описания постсоветской действительности. Когда мы говорим о «политическом участии», «судебной системе», «политических партиях», мы описываем не те сущности, которые имеют значение для непосредственных участников политической жизни (это никакой не секрет, исследователи написали множество томов про неформальную политику). Что же имеет значение во всех постсоветских странах? Патрональные отношения.

В обществах, где все построено на личных отношениях, политический капитал принадлежит патронам, которые имеют возможность вознаграждать своих клиентов и использовать их, в свою очередь, для принуждения всех остальных. Устройство таких патрональных группировок и их взаимодействие между собой определяют наблюдаемую политическую жизнь. То, что мы видим, это не борьба свободолюбивых сил и реакции, которые по очереди одерживают победы, а непрерывный процесс взаимодействия группировок, который слишком часто описывают в политических терминах, непригодных для этих обществ.

Для моей теории важно, кто главные политические акторы. Я стараюсь не думать в терминах формальных институтов, а смотреть на связи между людьми, работающими в политике и бизнесе. Дело не в числе связей, а в том, как они организованы. У вас может быть несколько группировок, но все они будут вращаться вокруг одного верховного лидера. Две группировки могут быть ему лояльны, а остальные — просто понимать, что лучше с ним не ссориться, но со стороны это будет выглядеть как монолитная автократическая махина. В такой ситуации, даже если не принимаются формальные законы против оппозиции, все, кто пытается противостоять системе, сталкиваются с проблемами, не имеют возможности найти денег на кампанию и так далее. Потому что никто не хочет сердить лидера.

(Интересно, что конституция не слишком влияет на структуру патрональных группировок. Молдавия и Венгрия — парламентские республики, а Россия или Азербайджан — президентские, но во всех этих странах власть концентрируется вокруг одной фигуры.)

Когда патрональных группировок несколько и они не собираются вокруг одного лидера, это открывает путь к некоторой конкуренции. Такая система может быть намного более открытой. Если группировок хотя бы две и они примерно равны по силе, то и у игроков поменьше появляется какой-то шанс на независимое существование. Потому что, если одна группировка на них нападает, они могут искать защиту у другой. На вид такая система выглядит довольно свободной, потому что в ней могут существовать СМИ с разными редакционными позициями, разные фирмы, конкурирующие деньги, выборы, — но она все равно очень коррумпирована и с точки зрения простого человека не ощущается демократией.

Дальше начинается интересный спор о том, может ли сам факт наличия конкуренции повлиять на масштабы коррупции и вероятность ее уничтожения. Некоторые исследователи, например, Мария Попова из Университета Макгилла и Гульназ Шафрутдинова из Кингс-колледжа (они изучали судебную власть и региональную политику в России в 1990-х — начале 2000-х), писали в том духе, что конкуренция делает все только хуже. Во-первых, в конкурентных системах политики воруют больше, потому что ворованное становится инструментом в клановой борьбе. Во-вторых, соперники постоянно разоблачают коррупцию друг друга, тем самым в некотором смысле легитимируя положение вещей и создавая у избирателей вполне заслуженное ощущение, что политика — грязное дело и в ней вообще не надо участвовать. Наконец, борьба отвлекает их от непосредственного управления.

Я с этим не вполне согласен. Уровень коррупции, по-моему, везде более или менее постоянный. Но конкуренция создает хоть какой-то стимул начать менять жизнь к лучшему. Потому что, будем честны, люди не любят коррупцию. Они могут в ней участвовать, когда думают, что это единственный выход или меньшее зло, но им не нравится, что их лидеры воруют. Им не нравится, что они должны дать взятку, чтобы попасть на прием к врачу. Наличие политической конкуренции создает хотя бы в теории стимул меняться.

На практике эффект должен быть невелик. К несчастью, совсем немногие страны в мире вообще смогли решить эту проблему. И нигде это не случилось внезапно. Повсюду люди потихоньку снизу строили институты, работавшие не на персональных связях — иногда быстрее, иногда медленнее, но всегда долго. Исключений совсем немного: Сингапур, Чили, — но я не уверен, что к этим примерам стоит стремиться. Чили Пиночета — очень жестокое место, куда хуже нынешней России…

У меня противоречивые чувства, потому что в теории политическая конкуренция создает двигатель для перемен, но на практике она бывает саморазрушающей силой. Например, на Украине после оранжевой революции политические акторы были настолько сосредоточены на борьбе друг с другом, что фактически ничего не делали, чтобы, скажем, выйти из кризиса 2008 года. Но есть и примеры того, как этот двигатель потихоньку двигает страну вперед. Например, Болгария. Довольно коррумпированная страна, но все-таки по меркам ЕС, а не СНГ. Интересный пример — Монголия, которая зажата между Китаем и Россией. Не лучшее соседство, но они как-то поддерживают политическую конкуренцию, не без помощи конституции, и двигаются вперед. Видимо, бывают более разрушительные варианты конкуренции и менее разрушительные.

На первый взгляд в конкурентной системе коррупции больше, но, скорее, все ровно наоборот. Просто, когда власть монолитна, наружу не просачивается информация и она производит лучшее впечатление. Неконкурентные системы куда менее устойчивы. Потому что легко, конечно, показывать пальцем на оранжевые революции и обсуждать, какие они нестабильные. Но важно помнить, где произошли эти революции: каждый раз в стране, в которой перед тем создавалась неконкурентная суперпрезидентская система.

Генри Хейл – профессор Университета Джорджа Вашингтона, автор книги «Патрональная политика: динамика режимов Евразии в сравнительной перспективе» (2014).

Оригинал текста опубликован в журнале InLiberty












РАНЕЕ В СЮЖЕТЕ
Пенсионные системы четырех государств. Сравним!
14 НОЯБРЯ 2018 // НАТАЛИЯ ЕВДОКИМОВА
Первое, с чего надо начать, так это признать, что наша пенсионная система очень неустойчива. Уже после развала Советского Союза система меняется пятый раз, и всерьез. Надо разобраться, почему же после очередной реформы ситуация только ухудшается. Сравним с пенсионными системами в других странах, чтобы понять, что же у нас не так. Возьмем Норвегию. Она проводила пенсионную реформу целых 8 лет. В 2001 году была собрана пенсионная комиссия, которая рассмотрела все предложения. Эти предложения обсуждались обществом, высказывались «за» и «против», и только в 2009 году был принят закон об основах пенсионной системы Норвегии, который работает до сих пор
Чем окончится русский «праздник санкций»
7 НОЯБРЯ 2018 // АЛЕКСАНДР ЦИПКО
Я, честно говоря, не понимаю, за что уволили саратовского министра занятости Наталью Соколову. Не она решила, что в прожиточном минимуме пенсионера не должно быть денег на мясо, что, если русский человек будет есть только макароны и перловку, то он будет и стройнее, и духом крепче. Разве можно обвинять человека в том, что она как практик, как человек, далекий от политики, показала на цифрах, на пальцах, как можно реализовать в жизни философию «крымнашевской» России. Философию, согласно которой русский человек только тогда будет русским патриотом, когда он будет «жить при минимуме материальных благ» и как православный человек будет вести аскетический, «монастырский» образ жизни. Ведь провидец Владимир Якунин еще до появления «крымнашевской» России, еще в нулевые, в проклятые, как сейчас принято говорить, «тучные годы», привлек десятки, а может быть сотни «обществоведов-патриотов» к пропаганде «жизни без мяса» с «затянутым поясом».
Как сделать Конституционный суд независимым и эффективным?
30 ОКТЯБРЯ 2018 // ПЕТР ФИЛИППОВ
Дайджест по материалам прессы О необходимости разделения властей, о системе сдержек и противовесов, которая не позволяет сконцентрировать власть в руках авторитарного властителя написано немало книг и статей. Но, как оказалось, разделения мало. Нужен надзор за его исполнением. Во многих развитых странах в последние годы сформированы специальные институты конституционного надзора за взаимодействием ветвей власти, регионов и центра, за соблюдением неотъемлемых прав человека. 
Гражданской войны в 1993 г. избежали. И что сделали?
24 ОКТЯБРЯ 2018 // ПЕТР ФИЛИППОВ
Давайте обсудим, какие реформы власть после 1993 года провела, а какие не смогла или не захотела, что и привело к нынешнему дикому социальному расслоению, стагнации экономики, самоизоляции страны от развитого мира и подавлению гражданских свобод.  Для модернизации страны авторитарная власть – это хорошо или плохо? При проведении назревших, но не одобряемых населением болезненных экономических реформ – вроде бы хорошо. Ведь в стране с сохранившимися монархическими традициями народа, сотни лет жившего в условиях крепостного права и после 70 лет диктатуры коммунистов, назревшие реформы не могут быть инициированы «снизу». Мы не средневековая Франция или Англия, где необходимые преобразования вынашивались в массах предпринимателей и крестьян десятилетиями и дали толчок реформам.
За и против коммунизма
18 ОКТЯБРЯ 2018 // ЕЖЕДНЕВНЫЙ ЖУРНАЛ
Кадры решают все
1 ОКТЯБРЯ 2018 // ВИКТОР ШЕЙНИС
Наблюдая за деятельностью своего предшественника сначала издали, а потом постепенно приближаясь к трону, Путин твердо усвоил, что высокие рейтинги – вещь зыбкая и преходящая, что не только на них зиждется власть. Для выработки, а затем и реализации курса практической политики требовалась команда. Ее формированием он начал заниматься, находясь еще на подступах к президентству. «Путин благодаря своей восприимчивости легко входит в любую систему людей, даже в совершенно новых для него условиях, – пишет один из его биографов. – У него очень хорошо развита интуиция, которую он использует в ходе подковерных игр».
Указ 1400 – причины и следствия
27 СЕНТЯБРЯ 2018 // ПЕТР ФИЛИППОВ
Для тех, кому сегодня лет сорок, события 1993 года, роспуск Советов и принятие новой Конституции России – нечто древнее и малопонятное. В тот год они были молоды, у них были другие интересы. Между тем, знать новейшую историю своей страны, ошибки и промахи ее лидеров – полезно. Ведь не зря говорят: на ошибках учатся! После подавления путча ГКЧП в августе 1991 года исполнительная власть в России перешла в руки реформаторов. Были сделаны первые радикальные шаги по переходу к рыночной экономике. 2 января 1992 г. освободили цены, в феврале того же года по предложению ленинградцев приняли Указ о свободной торговле, позволивший россиянам распродавать на площадях  запасы дефицитной туалетной бумаги, бритв и прочего дефицита. Утвердили программу приватизации и начали передавать в частные руки  магазины, кафе, мастерские. Сокращение военных расходов привело к закрытию многих оборонных предприятий и сделало безработными сотни тысяч людей. Инфляция съедала сбережения и снижала реальные доходы.
Мнимое разделение властей
27 СЕНТЯБРЯ 2018 // ТАТЬЯНА БОЙКО
Интервью с Михаилом Красновым, помощником Б. Н. Ельцина по правовым вопросам в 1995–1998 годах:…  Правила, заложенные в Конституцию, и сегодня во многом определяют нашу жизнь – с ее гигантским государственным произволом. Именно там содержатся ответы на актуальные ныне вопросы: где у нас разделение властей? Почему в стране существует «главный начальник», а другие властные институты «сдулись»: нет ни подлинного парламента, ни независимой судебной власти? – Что было «не так» в Конституции, принятой, как иногда выражаются, «на высокой демократической волне»?– Не только на демократической волне, но и в результате наступившей у демократов эйфории появления чувства победителя, который теперь определяет правила игры и которому уже никто не мешает.
И нам нужна подотчетность власти!
24 СЕНТЯБРЯ 2018 // ПЕТР ФИЛИППОВ
Рабочему не придет в голову требовать у директора отчета о расходах, прибылях или убытках – ведь он человек наемный. Но у членов садоводства есть  право и желание знать, на что правление потратило их взносы. Так и мы, граждане России, имеем право знать, на что и как правительство тратит наши налоги и доходы от экспорта природных ресурсов. Какие зарплаты у министров и директоров государственных компаний? Откуда у них дворцы и яхты?
В стране победившего ресентимента
20 СЕНТЯБРЯ 2018 // МИХАИЛ ЯМПОЛЬСКИЙ
Дайджест статьи: Михаил Ямпольский. В стране победившего ресентимента // COLTA.RU. 6.10.2014 Изменение сознания широких масс россиян за последние десятилетия  внушает ужас. Происходит вулканический рост агрессивности  и отказ от признания реальности, погребенной под идеологическими фантазиями. Подобные явления обычно списывают на  обработку народа официальной телевизионной пропагандой. Это многое объясняет, но не все. Не любое общество можно распропагандировать в короткие сроки и до такого состояния. Чтобы пропаганда была эффективной, она должна соответствовать бессознательным устремлениям населения.